Он взяла его лицо в свои руки



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Краткие содержания / Толстой Л.Н. / Война и мир / Вариант 5

    Весною 1809-го года князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого он был опекуном.
    Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам...
    На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
    «Весна, и любовь, и счастие! - как будто говорил этот дуб. - И как не надоест вам все один и тот же глупый, бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья...»
    Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
    «Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб,- думал князь Андрей,- пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь,- наша жизнь кончена!»...
    По опекунским делам рязанского именья князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреевич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему...
    Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею и почти насильно оставил его ночевать».
    Вечером, оставшись один, князь Андрей долго не мог заснуть. Он подошел к окну и отворил его, сверху слышался женский говор.
    «- Соня! Соня!.. Ну, как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть!.. Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки - туже, как можно туже, натужиться надо,- и полетела бы. Вот так!..
    «И дела нет до моего существования!» - подумал князь Андрей».
    Андрей узнал голос Наташи, которую встретил днем в саду Ростовых. «В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же уснул...
    На другой день, простившись только с одним графом, не дождавшись дам, князь Андрей поехал домой.
    Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его... Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия - ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да это тот самый дуб», - подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему...
    «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, - вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. - Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»
    Князь Андрей решил осенью ехать в Петербург...
    Он прибыл в Петербург в августе 1809 года. « Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов... Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого за висели судьбы миллионов... В 1809-м году готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и предоставлявшееся ему гениальным, лицо - Сперанский...
    Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых, потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых, потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет радушно принимали его, потому что он был жених богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романтической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались, и все желали его видеть...
    Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте». Вскоре князь Андрей стал «членом комиссии составления воинского устава и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и... работал над составлением отдела: Права лиц».
    «В 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства... Жизнь его между тем шла по-прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью... В чаду своих занятий и увлечений Пьер, однако, по прошествии года начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из-под его ног, чем тверже он старался стать на ней... Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена.
    Летом еще в 1809 году Пьер вернулся в Петербург... Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена...
    - Любезные братья, - начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. - Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства - нужно действовать... действовать... Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом... Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков...
    По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухову замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой...
    На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся... В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю жизнь».
    Элен вновь стала жить с мужем и создала свой салон. «Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии... В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был... самым близким человеком в доме Безуховых... Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно) физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений... В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за все это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям».
    «Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне... Единственная помощь, которая, очевидно, представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места... Вскоре после приезда Ростовых в Петербург Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято... Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве...
    Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом, после того как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса... Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом...
    После первого своего посещения Борис сказал себе, что Наташа для него так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней - девушке почти без состояния - была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борисрешил сам с собою избегать встреч с Наташей, но, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто... Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укорительные записки от нее и все-таки целые дни проводил у Ростовых».
    Однажды вечером, когда графиня ложилась спать, к ней вбежала Наташа. Она желала поговорить с матерью о Борисе. Графиня сказала дочери, что та не может выйти за него замуж, поскольку не любит его.
    «- Мама, а он очень влюблен? Как, на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе - он узкий такой, как часы столовые... Вы не понимаете?.. Узкий, знаете, серый, светлый...
    - Что ты врешь?- сказала графиня.
    Наташа продолжала:
    - Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял... Безухов - тот синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный...
    На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.
    31-го декабря, накануне нового 1810 года... был бал у екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь...
    Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни... То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет...
    В зале стояли гости, теснясь перед входной дверью, ожидая государя... Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее... Наташа с радостью посмотрела на знакомое лицо Пьера... Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров. Но, не дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого очень красивого брюнета в белом мундире... Наташа... узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим».
    Бал начался с появления государя. «Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись идти в польский. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней... Ее не занимали ни государь, ни все важные лица... у ней была одна мысль: «Неужели так никто и не подойдет ко мне... Нет, это не может быть! - думала она. - Они должны же знать, как я отлично танцую и как им весело будет танцевать со мною»...
    Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку. - Вы всегда танцуете. Тут есть моя рго-teqee, Ростова молодая, пригласите ее, - сказал он...
    Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой». Князь Андрей «пошел танцевать и выбрал Наташу потому, что на нее указал ему Пьер, и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыхание и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих... Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью, и даже ошибками во французском языке».
    На другой день князь Андрей обедал у Сперанского. Вернулся он домой разочарованным, «стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что-то новое... ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.
    На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома... Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание». У Ростовых князя встретили радушно. После обеда Наташа по просьбе князя Андрея стала петь. «Он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно... Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете».
    Однажды утром к Пьеру приехал Адольф Берг с приглашением к себе на вечер. Среди приглашенных были Борис Друбецкой и Андрей Болконский. Были и Ростовы. На вечере Пьер обратил внимание на перемену, происшедшую в Наташе после бала. Он видел, с какой нежностью смотрит на нее князь Андрей, и решил: что-то важное происходит между ними.
    «На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать... Все в доме чувствовали, для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи, испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим совершиться». В тот же вечер Андрей «сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и твердо взятом намерении жениться на ней... Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу».
    Старик Болконский неодобрительно отнесся к решению сына и попросил его отложить женитьбу на год, чтобы проверить чувства. Через три недели вернувшись в Петербург, князь Андрей поехал сразу к Ростовым просить руки Наташи. Получив согласие графини, он объяснился с Наташей и сообщил ей о решении отца.
    •«- Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! - вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. - Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. - Она взглянула в лицо своего жениха и увидела в нем выражение сострадания и недоумения. - Нет, нет, я все сделаю, - сказала она, вдруг остановив слезы, - я так счастлива!
    Отец и мать вошли в комнату и благославили жениха и невесту. С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым...
    Обручения не было, и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причина отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу».
    Накануне отъезда Андрея Наташа была взволнована, но не плакала. «Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она, не плача, сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: «Ах, зачем он уехал!»...
    «...Здоровье и характер князя Николая Андреевича Болконского в этот последний год после отъезда сына очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжну Марью...
    В середине лета княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей сообщал ей о своей помолвке с Ростовой... После многих колебаний, сомнений и молитв княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
    - Напиши брату, чтобы подождал, пока умру... Не долго - скоро развяжу...»
    Часть четвертая
    В 1809 году Николай Ростов по просьбе матери приехал в Отрадное, чтобы поправить сильно пошатнувшиеся дела семьи. Он попытался уличить в нечестности управляющего Митеньку, но вызвал только неодобрение отца. «После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого гра фа... Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в... день 15-го сентября, развеселясь, собрался сам тоже выехать». В охоте участвовали также Наташа с Петей и дальний родственник Ростовых Михаил Никанорыч, которого они называли ласково дядюшка.
    Вечером охотники оказались далеко от дома и заночевали у дядюшки. После ужина хозяин взял гитару и начал играть. «Чуть-чуть что-то смеялось в его лице, с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся темп и в местах переборов открывалось что-то.
    - Прелесть, прелесть, дядюшка! еще, еще! - закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. - Николенька, Николенька! - говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая: что же это такое?
    Николаю тоже очень понравилась игра дядюшки...
    - Ну, ну, голубчик, дядюшка, - таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал, и как будто в нем было два человека - один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
    - Ну, племянница! - крикнул дядюшка, взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
    Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала.
    Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала,- эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, - этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею».
    Финансовые дела Ростовых расстроились. «Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разорятся, что граф не виноват... и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство - же нитьба Николая на богатой невесте... Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев». Об этом графиня и сказала сыну. Николай решил для себя, что не сможет «пожертвовать чувством и честью для состояния», и все больше сближался с Соней. Однако срок его отпуска подходил к концу. Перед отъездом он узнал, что пришло письмо от князя Андрея. Болконский писал, что приезд его задерживается. «Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этою любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним на нее начинали находить моменты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала все это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой.
    В доме Ростовых было невесело».
    Пришли святки. В один из праздничных дней молодежь решила устроить гулянье. В зале, куда пришли наряженные дворовые, «появилась еще старая барыня в фижмах - это был Николай. Турчанка был Петя... гусар - Наташа и черкес - Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями...
    Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани...
    Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней». Отец и мать не дали ему благословения. «Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно». Разговор перешел в ссору. «Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей.
    С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родны ми, но, как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк».
    Ростовы собирались в Москву: «нужно было делать приданое, нужно было продавать дом». В конце января граф с Наташей и Соней поехал в Москву, оставив в деревне графиню.
    Часть пятая
    Пьер, «без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность вести прежнюю жизнь. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер, почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву... Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате. Московское общество все, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, приняло Пьера. Для московского света Пьер был самым милым, добрым, умным, веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех...
    Поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей... «Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему - закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест пред казнью». Так думал Пьер, и эта вся общая, всеми признанная ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его... Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - видеть и верить в возможность добра и правды и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие».
    В начале зимы князь Николай Андреич Болконский с дочерью прибыли в Москву. «Для посетителей весь этот старинный дом с огромным трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, представлял величественно-приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что, кроме этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще двадцать два часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома». Марья не находила удовольствия в светском общении, даже потеряла интерес к своей давней подруге Жюли Карагиной. «Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца... В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью, - это было его большое сближение с m-lle Bourienne. Пришедшая ему в первую минуту по получении известия о намерении сына мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, видимо, понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье), только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lle Bourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne».
    Однажды в минуты негодования и злости князь произнес суровый приговор своей дочери.
    «- Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, - сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: - Не думайте, чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет,- разойтись, поищите себе места!.. - Но он не выдержал, и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:
    - И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! - Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете».
    После этого разговора к Болконским на обед съехались шесть избранных персон, среди которых были Пьер и Борис. После обеда Пьер задержался, чтобы объяснить Марье причину визита Друбецкого: «молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте». Искренность и открытость Пьера поразили княжну, и она доверила ему свои сокровенные мысли:
    «- Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что... ничего (продолжала она дрожащим голосом) не можешь для него
    сделать, кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно - уйти, а куда мне уйти? »
    В минуты откровения Марья решилась спросить Пьера о Наташе.
    «- Умна она? - спросила княжна Марья. Пьер задумался.
    - Я думаю, нет, - сказал он, - а впрочем - да. Она не удостаивает быть умной... Да нет, она обворожительна, и больше ничего. - Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой...
    - Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, ежели увидите ее прежде меня.
    - Я слышал, что они на днях будут, - сказал Пьер...
    Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису, и он с этой же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами - Жюли и княжной Марьей...
    Жюли было двадцать семь лет. После смерти своих братьев она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна теперь, чем была прежде... Жюли была особенно ласкова к Борису; жалела о его раннем разочаровании к жизни... Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские имения и нижегородские леса)...
    В то самое время, как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину...
    Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого - в особенности в руках глупого Анатоля - оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение... Жюли заставила Бориса сказать ей все, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого, и она получила то, что требовала».
    «Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву» и остановился у Марьи Дмитриевны. «Нужно было воспользоваться присутствием старого князя, чтобы представить ему его будущую невестку». На другой день после приезда граф поехал с Наташей к Николаю Андреевичу. «Не может быть, чтоб они не полюбили меня, - думала Наташа, - меня все всегда любили. И я так готова сделать для них все, что они пожелают, так готова полюбить его - за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за что им не полюбить меня!»
    Приезд Ростовых вызвал смятение среди слуг. «Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядной, легкомысленно-веселой и тщеславной. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтобы к нему их не пускали... Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая - ей казалось - делала милость, принимая ее. И потому все ей было неприятно. Княжна Марья ей не понравилась. Она казалась ей очень дурной собой, притворной и сухою. Наташа вдруг нравственно съежилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще больше отталкивал от нее княжну Марью».
    Вернувшись от Болконских, Наташа долго сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок. В этот вечер Ростовы поехали в оперу. «Две замечательно хорошенькие девушки, Наташа и Соня, с графом Ильей Андреичем, которого давно не видно было в Москве, обратили на себя внимание... Наташа похорошела в деревне, как ей все говорили, а в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты в соединении с равнодушием ко всему окружающему».
    Когда действие на сцене уже началось, в партер вошел Анатоль Курагин. Весь антракт Курагин беседовал с Долоховым, глядя на ложу Ростовых. «Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие... Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он, почти улыбаясь, смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось, странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой». Во время второго акта «Наташа всякий раз, как выглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное». Элен познакомила Наташу со своим братом. Через пять минут разговора с Анатолем Наташа «чувствовала себя страшно близкой к этому человеку». Когда Ростовы выходили из театра, «Анатоль подошел к ним, вызвал карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше кисти. Наташа, взволнованная, красная и счастливая, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее... Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать все то, что с ней было, и, вдруг вспомнив о князе Андрее, она ужаснулась... какой-то инстинкт говорил ей, что... хотя ничего и не было, - инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жест и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ей руку... Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинства ее рук, плеч, ног и волос и объявил свое решение приволокнуться за нею. Что могло выйти из этого ухаживания - Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, что выйдет из каждого его поступка». На следующий день к Ростовым приехала Элен Безухова с приглашением к себе на вечер. «Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее». На вечере «Анатоль пригласил Наташу на вальс, и во времявальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей... что он любит ее... - Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, - проговорила она быстро... Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала. - Не говорите мне про это. Что мне за дело? - сказал он. - Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?.. Горячие губы прижались к ее губам, и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною... Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея? Князя Андрея она любила - она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно». На другой день Наташа получила письмо от Анатоля, сочиненное для него Долоховым. В письме говорилось, что участь его решена: быть любимым ею или умереть и, если Наташа скажет «да», то он похитит и увезет ее на край света. Под впечатлением слов Анатоля Наташа написала княжне Марье, «что, пользуясь великодушием князя Андрея, который уезжая дал ей свободу... она не может быть его женой. Все это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту». Соня, узнав об Анатоле, пришла в ужас: «- Я боюсь, что ты погубишь себя, - решительно сказала Соня, сама испугавшись того, что она сказала. Лицо Наташи выразило злобу. - И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя. - Наташа! - испуганно взывала Соня. - Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда!.. И вдруг Соне стало ясно, что у Наташи был какой-нибудь страшный план на нынешний вечер...» «Она убежит с ним! - думала Соня. - Она на все способна». Решившись на побег, Наташа написала записку Курагину. Однако записка попала в руки Марьи Дмитриевны, и план похищения провалился. Вскоре в Москву вернулся Пьер, которому Марья Дмитриевна рассказала о случившемся. «Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости... Но ему все-таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость». В разговоре с Наташей Пьер открыл ей, что Анатоль давно женат, потому все его обещания - обман. Затем Безухов поехал к Анатолю и потребовал от него вернуть Наташины письма и сейчас же покинуть Москву. Вернувшись к Марье Дмитриевне, Пьер узнал, что Наташа отравилась мышьяком и, хотя все меры были приняты, и она вне опасности, все еще очень слаба. Через несколько дней приехал князь Андрей. Узнав о случившемся и прочитав письмо к сестре, где Наташа говорила о невозможности их брака, Болконский пожелал увидеть Пьера. Пьер попытался напомнить Андрею об их давнем разговоре. «- Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, - сказал Пьер, - помните о... - Помню, - поспешно отвечал князь Андрей, - я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу». Князь Андрей просил Пьера передать Наташе ее письма к нему и сказать, что она совершенно свободна. «Пьер поехал к Ростовым, чтобы исполнить свое поручение... Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер), стояла посередине гостиной... - Я знаю, что все кончено, - сказала она поспешно. - Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за все... - Она затряслась всем телом и села на стул...- Для меня все пропало, - сказала она со стыдом и самоунижением. - Все пропало? - повторил он. - Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей. Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления... «Куда же можно ехать теперь?» - спросил себя Пьер. При въезде на Арбатскую площадь огромное пространство звездного темного неба от крылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду...» Том третий Часть первая «С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году силы эти... двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811-го года стягивались силы России. 12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие... Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибка дипломатов и т. п... Для нас, потомков, - не историков... причины его представляются в неисчислимом количестве... Ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться... Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений... Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы. Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка. «Сердце царево в руце Божьей». Царь - есть раб истории. История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей... В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием... 29-го мая Наполеон выехал из Дрездена... На другой день.., обогнав армию, в коляске подъехал к Неману... Неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление... Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны... В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена - на бале, даваемом генерал-адъютантам». Здесь же император узнал о действиях французов. 13 июня государь отправил письмо к Наполеону, где была выражена надежда в том, что французские войска будут выведены из России. Скорой встречи с французским императором у русского посланника не случилось. Только по прошествии четырех дней Балашев, генерал-адъютант Александра I, был удостоен аудиенции Наполеона. «Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильне, из которого отправлял его Александр. Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его... Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткиеволоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из-за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия... Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли». В разговоре с Балашевым Наполеон был резок и напорист. Он говорил «с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди... - Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, - сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. - Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот что с вами будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня, - сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами». Однако эти взрывы гнева не помешали Наполеону пригласить Балашева на обед. «После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона... - Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? - сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром... - Чего я не могу понять... это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не... понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же?.. И пусть он знает, что я это сделаю, - сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. - Я выгоню из Германии всех его родных... да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!.. Наполеон... обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина... Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась». Князь Андрей искал встречи с Анатолем Курагиным, чтобы вызвать его на дуэль. Но ни в Петербурге, ни в Турции, куда князь направился вместе с армией Кутузова, Курагина Андрей не встретил. «В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле... но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытее были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного». Когда до Болконского дошла весть о войне с Наполеоном, он попросил у Кутузова перевода в Западную армию. По дороге к месту назначения Андрей заехал в Лысые Горы. В родном доме все внешне выглядело по-прежнему. «Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми темными волосами и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменности в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности все оставалось по-старому, внутренние отношения... изменились... Старый князь говорил, что ежели он болен, то только от княжны Марьи; что она нарочно мучает и раздражает его; что она баловством и глупыми речами портит маленького князя Николая. Старый князь знал очень хорошо, что он мучает свою дочь, что жизнь ее очень тяжела, но знал тоже, что он не может не мучить ее и что она заслуживает этого». Объясняя сыну сложившиеся отношения в доме, превознося преданность m-lle Bourienne и осуждая неприязнь к ней дочери, старик желал знать мнение Андрея. «- Батюшка, я не хотел быть судьей, - сказал князь Андрей желчным и жестким тоном, - но вы вызвали меня, и я сказал и всегда скажу, что княжна Марья не виновата, а виноваты... виновата эта француженка... - А присудил!., присудил!.. - сказал старик тихим голосом и, как показалось князю Андрею, с смущением, но потом вдруг он вскочил и закричал: - Вон, вон! Чтоб духу твоего тут не было!..» После случившегося Андрей пребывал в смятении: он не находил в себе раскаяния в том, что вызвал гнев отца, он не испытывал прежней нежности к сыну... Догадываясь о внутренних переживаяниях брата, княжна Марья сказала ему на прощание: «- Не думай, что горе сделали люди. Люди - орудие его. - Она взглянула немного повыше головы Андрея тем уверенным, привычным взглядом, с которым смотрят на знакомое место портрета. -...Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать». Оказавшись вновь в среде высшего армейского офицерства, князь Андрей погрузился в атмосферу «огромного, беспокойного, блестящего и гордого мира». В этом мире существовали различные партии со своими взглядами на ведение военных действий, поддерживаемые той или иной частью светского общества. Общаясь с этими людьми, Андрей понял бесполезность их действий, увидел их беспомощность и амбициозность. «Государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии». Николай Ростов, вернувшийся из отпуска, был произведен в ротмистры и опять получил свой прежний эскадрон. 13 июля 1812 года Павлоградскому гусарскому полку в первый раз пришлось быть в серьезном деле. «Прежде Ростов, идя в дело, боялся; теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (к опасности нельзя привыкнуть), но оттого, что он выучился управлять своей душой перед опасностью... Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал... синих французских драгун, преследующих наших улан... Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно... Ростов... толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона, и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, что и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая». В результате решительного наступления русских почти все французские драгуны начали отступать. «Ростов, выбрав себе одного из них на серой лошади, пустился за ним... Лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу... Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер... испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочками на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends!»[Сдаюсь! (франц.) ]... Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему... Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, - и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше нашего боятся! - думал он.- Так только-то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для Отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!» В Москве, в доме Ростовых, все были обеспокоены болезнью Наташи. Множество докторов, приезжавших к больной, не могли облегчить нравственные страдания Наташи. Все лето 1812 года Ростовы провели в Москве, но, «несмотря на отсутствие привычной деревенской жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем впечатлений прожитой жизни, оно перестало такой мучительной болью лежать ей на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически оправляться... Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд склада жизни. Чаще и болезненнее всего вспоминала она осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Что бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было. Ей надо было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «Что ж дальше?» А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа, видимо, старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими; и иногда, когда была с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться с нею, чем обращался с нею граф Безухов... В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, отрадненская соседка Ростовых... предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль... Наташа настояла на том, чтобы... говеть так... как говела Агра-фена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени... В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконой Божией матери... и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик Божией матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их... Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния». В счастливый день Блаженного воскресенья Наташа, вернувшись от причастия, «в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойной и не тяготящеюся жизнью, которая предстал а ей». «11-го июля, в субботу... Ростовы, по обыкновению, поехали к обедне в домовую церковь Разумовских... Дьякон вышел на амвон... громко и торжественно стал читать слова молитвы: - «Миром Господу помолимся». «Миром, - все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью - будем молиться», - думала Наташа. - «О свышнем мире и о спасении душ наших!» «О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», - молилась Наташа. Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы Бог простил ей то зло, которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних, об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она...вспомнила Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него как за врага... Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас перед наказанием, постигшем людей за их грехи, и в особенности за свои грехи, и просила Бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что Бог слышит ее молитву». «С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и по чувствовал, что для него открылось что-то новое, - вечно мучивший вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? - который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. «Я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», - думал он». Пьер предчувствовал великие перемены. Один из братьев-масонов открыл ему пророчество относительно Наполеона, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова. Предсказание гласило, что в 1812 году наступит предел власти Наполеона. Собственные размышления привели Пьера к тому, что именно он связан какой-то неведомой нитью с этим событием. 12 июля в Москву прибыл государь. Он обратился с просьбой к дворянам выставить ополчение, к купцам - за финансовой поддержкой. Каждый чувствовал личную ответственность: Безухов отдал тысячу человек и деньги на их содержание, старик Ростов согласился на просьбу Пети идти служить в армию и сам поехал записывать его в полк. Часть вторая «Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира... Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай де Толли старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца... И так точно, вследствие своих личных свойств, привычек, условий и целей, действовали все те неперечислимые лица, участники этой войны. Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, полагая, что они знают то, что они делают, и что делают для себя, а все были непроизвольными орудиями истории и производили скрытую от них, но понятную для нас работу. Такова неизменная судьба всех практических деятелей, и тем не свободнее, чем выше они стоят в людской иерархии... Провидение заставляло всех этих людей, стремясь к достижению своих личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек (ни Наполеон, ни Александр, ни еще менее кто-либо из участников войны) не имел ни малейшего чаяния. Теперь нам ясно, что было в 1812-м году причиной погибели французской армии. Никто не станет спорить, что причиной погибели французских войск Наполеона было, с одной стороны, вступление их в позднее время без приготовления к зимнему походу в глубь России, а с другой стороны, характер, который приняла война от сожжения русских городов и возбуждения ненависти к врагу в русском народе». После отъезда сына князь Николай Андреевич Болконский был деятелен: заложил «новый сад и новый корпус, строение для дворовых». Андрей вскоре прислал письмо, где «просил с покорностью прощения у своего отца за то, что он позволил себе сказать ему, и просил его возвратить ему свою милость». Старый князь ответил ласковым письмом, а затем отдалил от себя француженку. Второе письмо князя Андрея было тревожным. Он «представлял отцу неудобства его положения вблизи от театра войны, и советовал ехать в Москву». Старик Болконский, погруженный в воспоминания и занятый домашними проблемами, не оценил серьезность той опасности, о которой писал сын и говорили его домашние. «Лысые Горы, именье князя Николая Андреевича Болконского, находилось в шестидесяти верстах от Смоленска, позади его, и в трех верстах от Московской дороги». 1 августа, в день получения второго письма от Андрея, князь отправил с поручениями в Смоленск своего управляющего Алпатыча. Пользуясь случаем, «Десаль написал для княжны Марьи письмо к губернатору, которое она подписала». В нем была просьба «уведомить ее о положении дел и о мере опасности, которой подвергаются Лысые Горы... Алпатыч, приехав вечером 4-го августа в Смоленск, остановился... на постоялом дворе, у дворника Ферапонтова... Ферапонтов двенадцать лет тому назад, с легкой руки Алпатыча, купив рощу у князя, начал торговать и теперь имел дом, постоялый двор и мучную лавку в губернии... На другой день Алпатыч... пошел по делам... В присутственных местах, в лавках, на почте все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокаивать друг друга». Губернатор не сказал Алпатычу ничего утеши тельного и посоветовал передать князю, чтобы он с семьей незамедлительно ехал в Москву. Выполнив все поручения, Алпатыч собрался в обратную дорогу. «Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла... Это было бомбарди-рование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования... К сумеркам канонада стала стихать... Алпатыч... кликнув кучера, велел ему выезжать... Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат с громким говором насыпали мешки и ранцы пшеничной мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что-то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом. - Тащи все, ребята! Не доставайся дьяволам! - закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты, испугавшись, выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему. - Решилась! Расея! - крикнул он. - Алпатыч! решилась! Сам запалю. Решилась... - Ферапонтов побежал на двор». На одной из улиц Алпатыч встретил князя Андрея, который передал ему записку сестре: «Смоленск сдают... Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву...» А тем временем в городе сами жители жгли свои дома. «От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10-го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы. Жара и засуха стояли более трех недель... Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, все бросалось к колодцам. Дрались за воду и выпивали ее до грязи... Пожар Смоленска и оставление его были эпохой для князя Андрея. Новое чувство озлобления против врага заставляло его забывать свое горе. Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили». Получив известие об отъезде своих родных из Лысых Гор, Болконский на короткое время заехал в имение. На прощание он сказал Алпа-тычу: «- Уезжай сам, увози, что можешь, и народу вели уходить в Рязанскую или в Подмосковную...» Князь Андрей догнал свой полк на привале, у плотины небольшого пруда. «В проезд по плотине на князя Андрея пахнуло тиной и свежестью пруда. Ему захотелось в воду - какая бы грязная она ни была. Он оглянулся на пруд, с которого неслись крики и хохот. Небольшой мутный с зеленью пруд, видимо, поднялся четверти на две, заливая плотину, потому что он был полон человеческими, солдатскими, голыми барахтавшимися в нем белыми телами, с кирпично-красными руками, лицами и шеями. Все это голое, белое человеческое мясо с хохотом и гиком барахталось в этой грязной луже, как караси, набитые в лейку. Весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно... Офицер Тимохин, с красным носиком, обтирался на плотине и застыдился, увидав князя, однако решился обратиться к нему: - То-то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили! - сказал он. - Грязно, - сказал князь Андрей, поморщившись. - Мы сейчас очистим вам. - И Тимохин, еще не одетый, побежал очищать. - Князь хочет. - Какой? Наш князь? - заговорили голоса, и все заторопились так, что насилу князь Андрей успел их успокоить. Он придумал лучше облиться в сарае. «Мясо, тело, chair a canon!»[пушечное мясо (франц.)] - думал он, глядя и на свое голое тело, и вздрагивая не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде. 7-го августа князь Багратион в своей стоянке Михайловке на Смоленской дороге писал следующее: «Милостивый государь граф Алексей Андреевич. (Он писал Аракчееву, но знал, что письмо его будет прочтено государем, и потому, насколько он был к тому способен, обдумывал каждое свое слово.) Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили... Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска... Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля скоро привести в Москву... Итак, я пишу вам правду: готовьте ополчение... Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно и ругают его насмерть...» «В числе бесчисленных подразделений, которые можно сделать в явлениях жизни, можно подразделить их все на такие, в которых преобладает содержание, другие - в которых преобладает форма. К числу таковых, в противоположность деревенской, земской) губернской, даже московской жизни, можно отнести жизнь петербургскую, в особенности салонную. Эта жизнь неизменна. С 1805 года мы мирились и ссорились с Бонапартом, мы делали конституции и разделывали их, а салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были семь лет, другой пять лет назад... В кружок Анны Павловны принимались из французов только легитимисты, и здесь выражалась патриотическая мысль о том, что не надо ездить вофранцузский театр... За военными событиями следилось жадно, и распускались самые выгодные для нашей армии слухи. В кружке Элен, румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны и обсуживались все попытки Наполеона к примирению». В светских салонах обсуждали кандидатуру нового главнокомандующего, в частности, с иронией отзывались о предполагаемом назначении Кутузова на этот пост. «24-го июля это было совершенно справедливо... Но 8 августа был собран комитет... для обсуждения дел войны. Комитет решил, что неудачи происходили от разноначалий, и, несмотря на то, что лица, составлявшие комитет, знали нерасположение государя к Кутузову, комитет, после короткого совещания, предложил назначить Кутузова главнокомандующим. И в тот же день Кутузов был назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками». И уже на следующий день в свете все восхищались Кутузовым. «В то время как это происходило в Петербурге, французы уже прошли Смоленск и все ближе подвигались к Москве... После Смоленска Наполеон искал сражения за Дорогобужем у Вязьмы, потом у Царева-Займища; но выходило, что по бесчисленному столкновению обстоятельств до Бородина, в ста двадцати верстах от Москвы, русские не могли принять сражения». «Княжна Марья не была в Москве и вне опасности, как думал князь Андрей. После возвращения Алпатыча из Смоленска старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности...» Княжна Марья осталась с отцом, а Николушка с Десалем отправились в Богучарово, чтобы оттуда ехать в Москву. На другой день после отъезда Николушки старый князь собрался ехать к главнокомандующему, но этому не суждено было свершиться. Ему сделалось плохо и приехавший врач «объявил, что у князя удар правой стороны. В Лысых Горах оставаться становилось все более и более опасным, и на другой день после удара князя повезли в Богучарово. Доктор поехал с ними. Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву... Надежды на исцеление не было... Княжна Марья день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу... То, что с годами не приходило ей в голову - мысли о свободной жизни без вечного страха отца, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении... Оставаться в Богучарове становилось опасным... Доктор настаивал на том, что надо везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее... Княжна пятнадцатого решилась ехать...» Ночь перед отъездом была тяжелой. Утром доктор сказал, что князю лучше, и Марья пошла к отцу. Его речь стала разборчивой и, обращаясь к дочери, он сказал: «- Спасибо тебе... дочь, дружок... за все, за все... прости... спасибо... прости... спасибо!.. - И слезы текли из его глаз...» Затем позвал Андрея и, услышав, что он в армии, «все понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза. - Да,- сказал он явственно и тихо.- Погибла Россия! Погубили! - И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо». В тот же день князь Николай Андреевич Болконский умер. «Богучарово было всегда, до поселения в нем князя Андрея, заглазное именье, и мужики богучаровские имели совсем другой характер от лысогорских. Они отличались от них и говором, и одеждой, и нравами. Они назывались степными. Старый князь хвалил их за их сносливость в работе, когда они приезжали подсоблять уборке в Лысых Горах или копать пруды и канавы, но не любил за их дикость. Последнее пребывание в Богучарове князя Андрея, с его нововведениями - больницами, школами и облегчением оброка, - не смягчило их нравов, а, напротив, усилило в них те черты, которые старый князь называл дикостью... Алпатыч, приехав в Богучарово несколько времени перед кончиной старого князя, заметил, что между народом происходило волнение и что, противно тому, что происходило в полосе Лысых Гор... в полосе степной, в богучаровской, крестьяне, как слышно было, имели сношения с французами, получали какие-то бумаги, ходившие между ними, и оставались на местах». Призвав к себе старосту Дрона, Алпатыч сказал, чтобы все крестьяне «собирались идти в Москву и готовили подводы завтра к утру под княжнин обоз». Однако к вечеру подводы не были собраны. «На деревне у кабака была сходка, и на сходке положено было угнать лошадей в лес и не выдавать подвод. Ничего не говоря об этом княжне, Алпатыч.... поехал к начальству». Ушедшая в свое горе княжна Марья была в нерешительности относительно отъезда, и m-lle Bourienne предложила ей обратиться за помощью к французскому генералу Рамо. «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» - эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости». Жизнь требовала от Марьи решительных действий. Узнав о бедственном положении крестьян, она решила отдать им весь господский хлеб и призвала их ехать в подмосковное имение, где обещала помощь. Мужики, собравшиеся на сход, отказались от хлеба и решительно не собирались бросать нажитое и уезжать. Положение осложнялось. Случайно оказавшийся в этих местах Николай Ростов узнал от Алпатыча, что «когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей... Княжна Марья, потерянная и бессильная, сидела в зале, в то время как к ней ввели Ростова. Она не понимала, кто он, и зачем он, и что с нею будет. Увидав его русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что-то романтическое в этой встрече. «Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда! - думал Ростов, слушая ее и глядя на нее. - И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!» - думал он, слушая ее робкий рассказ. Когда она заговорила о том, что все это случилось на другой день после похорон отца, ее голос задрожал. Она отвернулась и потом, как бы боясь, чтобы Ростов не принял ее слова за желание разжалобить его, вопросительно-испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица». Решительные действия Ростова позволили княжне выехать из Богучарова. По дороге в Москву Марья вспоминала Ростова. «Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого... Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился... Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини - его матери, и поправила бы дела его отца; и даже - Николай чувствовал это - сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого-то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Волконской». «Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру. Князь Андрей приехал в Царево-Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам... С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же». Андрей стал невольным слушателем доклада дежурного генерала. «Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, относилось до мародерства русских войск. Дежурный генерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взыскании с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес. Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело. - В печку... в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, - сказал он, - все эти дела в огонь. Пускай косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят - щепки летят...» Через полчаса князя Андрея позвали к Кутузову. Он рассказал главнокомандующему о кончине отца и о том, что видел в Лысых Горах. «- До чего... до чего довели! - проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. - Дай срок, дай срок, - прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого взволновавшего его разговора, сказал: - Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе. - Благодарю вашу светлость, - отвечал князь Андрей... - я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк... Умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского: - Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет... Иди с Богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога - это дорога чести». В завершение разговора Кутузов сказал, что, чтобы выиграть военную кампанию, нужно иметь терпение и время. И, говоря о французах, проговорил воодушевленно: «- Верь моему слову... будут у меня лошадиное мясо есть!..» Возвращаясь в полк, Андрей думал о Кутузове: «Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, - это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, направленной на другое. А главное... почему веришь ему, - это то, что он русский...» «С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое чувство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большей частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, - второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год». Губернатор Москвы граф Растопчин распространял по городу афишу со словами: «Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». «Эти слова в первый раз ясно показали Пьеру, что французы будут в Москве... «Поступить на военную службу и ехать в армию или дожидаться?» - в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос». В конце концов Пьер решился. «24-го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24-го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску... В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска... Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство... необходимости предпринять что-то и пожертвовать чем-то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то... С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство». «24-го было сражение при Шевардинском редуте, 25-го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26-го произошло Бородинское сражение. Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть - для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершенно очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение... До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч к ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию... Итак, Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его. Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства». «25-го утром Пьер выезжал из Можайска... Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак...» «Кавалеристы идут на сраженье, и встречают раненых, и ни на минуту не задумываются над тем, что их ждет, а идут мимо и подмигивают раненым. А из этих всех двадцать тысяч обречены на смерть, а они удивляются на мою шляпу! Странно!» - думал Пьер, направляясь дальше к Татариновой... Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на курган, с которого... было видно поле сражения. Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие... Солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией... Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «Спаси от бед рабы твоя, Богородице», и священник и дьякон подхватывали: «Яко вси по Бозе к тебе прибегаем, яконерушимой стене и предстательству»,- на всех лицах вспыхивало опять выражение сознания торжественности наступающей минуты... Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто-то, вероятно, очень важное лицо... подходил к иконе. Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновои, подошел к молебну... Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру...» Среди свиты Кутузова был Борис Друбецкой. «В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепное уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что все сделано Бенигсеном. Во всяком случае, за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого Борис находился в раздраженном оживлении весь день». Он предложил Пьеру поехать с ним осмотреть позиции. Здесь же Пьер столкнулся с Долоховым, который пытался доказать Кутузову свою преданность. До лохов подошел к Безухову, взял его за руку. «- Очень рад встретить вас здесь, граф,- сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенной решительностью и торжественностью.- Накануне дня, в который Бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня. Пьер, улыбаясь, глядел на Долохова, не зная, что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера... Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии». «Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25-го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка... Мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, безо всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему». Он говорил себе: «Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое Отечество - как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно, грубо при холодном белом свете того утра, которое я чувствую, поднимается для меня»... Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было... чтобы все это было, а меня не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров - все вдруг преобразилось для него и показалось чем-то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить». В это время к нему приехал Пьер. Андрею неприятно было видеть друга, «в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость - была враждебность, которую тотчас заметил Пьер». Чтобы не быть с Безуховым наедине, Андрей предложил офицерам, сопровождавшим Пьера, «посидеть у него и напиться чаю». Во время беседы зашел разговор об отстранении Барклая. Андрей это объяснял так: «- Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой, родной человек...» Говоря о предстоящем сражении, Болконский уверенно сказал: « - Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции... От того чувства, которое есть во мне, в нем,- он указал на Тимохина, - в каждом солдате... Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!» Эти слова поддержал Тимохин. Андрей высказывал давно выстраданные им мысли: «- Я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите». После разговора с Андреем Пьер «понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения... Он понял ту скрытую... теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти». Прощались друзья с мыслью, что это их последняя встреча. Расставшись с Пьером, Андрей вернулся в сарай, «лег на ковер, но не мог спать». Он вспомнил Наташу и улыбнулся, и вдруг его словно обожгли воспоминания об Анатоле: «И до сих пор он жив и весел». «25-го августа, накануне Бородинского сражения, префект дворца французов m-r de Beausset и полковник Fabvier приехали, первый из Парижа, второй из Мадрида, к императору Наполеону в его стоянку у Валуева... Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие...» Боссе привез Наполеону подарок от императрицы. «Это был яркими красками написанный Жераром портрет мальчика, рожденного от Наполеона и дочери австрийского императора, которого почему-то все называли королем Рима. Весьма красивый курчавый мальчик, со взглядом, похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим на бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке изображала скипетр... С свойственной итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, Наполеон подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, - есть история... После завтрака Наполеон, в присутствии Боссе, продиктовал свой приказ по армии... В приказе было: «... Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!» Весь этот день 25 августа, как говорят его историки, Наполеон провел на коне, осматривая местность, обсуживая планы, представляемые ему его маршалами, и отдавая лично приказания своим генералам». Вернувшись в ставку, он продиктовал диспозицию сражения, из которой ничего не было исполнено. «Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами потому, что у Наполеона был насморк», но «не Наполеон распоряжался ходом сраженья, потому что... во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его. Стало быть, и то, каким образом люди убивали друг друга, происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле. Наполеону казалось только, что все дело происходило по воле его. И потому вопрос о том, был ли у Наполеона насморк, не имеет для истории большего интереса, чем вопрос о насморке последнего фурштатского солдата... В половине шестого Наполеон верхом ехал к деревне Шевардину. Начинало светать, небо расчистило, только одна туча лежала на востоке. Покинутые костры догорали в слабом свете утра. Вправо раздался густой одинокий пушечный выстрел, заколебался воздух; четвертый, пятый раздались близко и торжественно где-то справа. Еще не отзвучали первые выстрелы, как раздались еще другие, еще и еще, сливаясь и перебивая один другой. Наполеон подъехал со свитой к Шевардинскому редуту и слез с лошади. Игра началась». «Вернувшись от князя Андрея в Горки, Пьер... тотчас же заснул». Когда он очнулся на следующее утро, везде слышалась пальба. Пьер направился к кургану, где уже «была толпа военных... и виднелась голова Кутузова с его белой с красным околышем фуражкой и седым затылком, утонувшим в плечи... Войдя на курган, Пьер... замер от восхищенья перед красотою зрелища». «Везде - спереди, справа, слева - виднелись войска. Все это было оживленно, величественно и неожиданно; но то, что более всего поразило Пьера,- это был вид самого поля сражения... Все... двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству... Эти дымы выстрелов и, страшно сказать, звуки их производили главную красоту зрелища... Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки и пушки, это движение, эти звуки. Он оглянулся на Кутузова и на его свиту, чтобы сверить свое впечатление с другими. Все точно так же, как и он, и, как ему казалось, с тем же чувством смотрели вперед, на поле сражения. На их лицах светилась теперь та скрытая теплота (chaleur latente) чувства, которое Пьер замечал вчера и которое он понял совершенно после своего разговора с князем Андреем». Пьер решил поехать за генералом, который только что получил задание от Кутузова. «Генерал, за которым скакал Пьер, спустившись под гору, круто повернул влево, и Пьер, потеряв его из вида, вскакал в ряды пехотных солдат, шедших впереди его. Он пытался выехать из них то вправо, то влево; но везде были солдаты, с одинаково озабоченными лицами, занятыми каким-то невидным, но, очевидно, важным делом. Все с одинаково недовольно-вопросительным взглядом смотрели на этого толстого человека в белой шляпе, неизвестно для чего топчущего их своею лошадью». Сам того не зная, Пьер оказался на батарее Раевского. «Солдаты неодобрительно покачивали головами, глядя на Пьера. Но когда все убедились, что этот человек в белой шляпе не только не делал ничего дурного, но или смирно сидел на откосе вала, или с робкой улыбкой, учтиво сторонясь перед солдатами, прохаживался по батарее под выстрелами так же спокойно, как по бульвару, тогда понемногу чувство недоброжелательного недоуменья к нему стало переходить в ласковое и шутливое участие, подобное тому, которое солдаты имеют к своим животным: собакам, петухам, козлам и вообще животным, живущим при воинских командах. Солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище. «Наш барин» прозвали его и про него ласково смеялись между собой. Одно ядро взрыло землю в двух шагах от Пьера. Он, обчищая взбрызнутую ядром землю с платья, с улыбкой оглянулся вокруг себя. - И как это вы не боитесь, барин, право! - обратился к Пьеру краснорожий широкий солдат, оскаливая крепкие белые зубы. - А ты разве боишься? - спросил Пьер. - А то как же? - отвечал солдат. - Ведь она не помилует. Она шмякнет, так кишки вон. Нельзя не бояться,- сказал он, смеясь». Перекатная пальба усиливалась. Все внимание Пьера поглощали «наблюдения за тем, как бы семейным (отделенным от всех других) кружком людей, находившихся на батарее... К десяти часам уже человек двадцать унесли с батареи; два орудия были разбиты, чаще и чаще на батарею попадали снаряды и залетали, жужжа и свистя, дальние пули. Но люди, бывшие на батарее, как будто не замечали этого; со всех сторон слышался веселый говор и шутки... Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление. Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня». Пытаясь быть полезным, Пьер вызвался принести ящик с резервными боеприпасами. Но ему не удалось выполнить поручение - его оглушило разрывом снаряда. Придя в себя, Пьер возвратился на батарею. «Толпы раненых, знакомых и незнакомых Пьеру, русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи. Пьер вошел на курган, где он провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого... «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!» - думал Пьер, бесцельно направляясь за толпами носилок, двигавшихся с поля сражения». «Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве тысячи сажен между Бородиным и флешами Багратиона... От Шевардинского редута, на котором стоял Наполеон, флеши находились на расстоянии версты, а Бородино более чем в двух верстах расстояния по прямой линии, и поэтому Наполеон не мог видеть того, что происходило там, тем более что дым, сливаясь с туманом, скрывал всю местность». Обстоятельства в сражении беспрестанно менялись. В результате те распоряжения, которые давали император, а также маршалы и генералы, не участвовавшие в самих военных действиях, резко приводились в исполнение. «Большей частью выходило противное тому, что они приказывали... Генералы Наполеона - Даву, Ней и Мюрат, находившиеся в близости этой области огня и даже иногда заезжавшие в нее, несколько раз вводили в эту область огня стройные и огромные массы войск. Но противно тому, что неизменно совершалось во всех прежних сражениях, вместо ожидаемого известия о бегстве неприятеля, стройные массы войск возвращались оттуда расстроенными, испуганными толпами. Они вновь устроивали их, но людей все становилось меньше... Наполеон испытывал тяжелое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок, безумно кидавший свои деньги, всегда выигрывавший и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий,-что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает. Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция... он сам был тот же, он это знал, он знал, что он был даже гораздо опытнее и искуснее теперь, чем он был прежде, даже враг был тот же, как под Аустерли-цем и Фридландом; но страшный размах руки падал волшебно-бессильно. Все те прежние приемы, бывало, неизменно увенчиваемые успехом... уже были употреблены, и... не было победы... Сражения уже не было. Было продолжавшееся убийство, которое ни к чему не могло привести ни русских, ни французов ». «Кутузов сидел, понурив седую голову и опустившись тяжелым телом, на покрытой ковром лавке, на том самом месте, на котором утром его видел Пьер. Он не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему... Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку, и знал, что решают участь сраженья не распоряжения главнокомандующего, не место, на котором стоят войска, не количество пушек и убитых людей, а та неуловимая сила, называемая духом войска, и он следил за этой силой и руководил ею, насколько это было в его власти. Общее выражение лица Кутузова было сосредоточенное, спокойное внимание и напряжение, едва превозмогавшее усталость слабого и старого тела... В третьем часу атаки французов прекратились. На всех лицах, приезжавших с поля сражения, и на тех, которые стояли вокруг него, Кутузов читал выражение напряженности, дошедшей до высшей степени. Кутузов был доволен успехом дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика... - Кайсаров! - крикнул Кутузов своего адъютанта. - Садись пиши приказ на завтрашний день. А ты, - обратился он к другому, - поезжай по линии и объяви, что завтра мы атакуем... И по неопределимой, таинственной связи, поддерживающей во всей армии одно и то же настроение, называемое духом армии и составляющее главный нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день, передалась одновременно во все концы войска». Полк князя Андрея был в резервах. Во втором часу дня его выдвинули на промежуток между Семеновским оврагом и батареей Раевского, куда «был направлен усиленно-сосредоточенный огонь» неприятеля. «Сначала князь Андрей, считал своею обязанностью возбуждать мужество солдат и показывать им пример, прохаживался по рядам; но потом он убедился, что ему нечему и нечем учить их». Князь Андрей, «нахмуренный и бледный», ходил по лугу. «- Берегись! - послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям. - Ложись! - крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни. «Неужели это смерть? - думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика.- Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух...» - Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят. - Стыдно, господин офицер! - сказал он адъютанту. - Какой... - он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха - и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь». Ополченцы на носилках отнесли его на перевязочный пункт, где внесли в палатку и «положили на только что очистившийся стол... Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon[мясо для пушек (франц.)], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас... На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волосы, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею)... Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча... что-то делали над красной ногой этого человека». К Болконскому подошел доктор, ощупал его рану и тяжело вздохнул. «Мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел. После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им... В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал... Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце... «Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам - да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!» «Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бес-сильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал)... Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз... Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь,- отдыха, спокойствия и свободы... Никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого». Над полем сражения «прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте... Опомнитесь. Что вы делаете?»... Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство... но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии... испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена... Победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным... Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника». Часть третья «Русские войска, отступив от Бородина, стояли у Филей... Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Все это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных... Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности... Один страшный вопрос занимал его... «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось?..» В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренно называла Малаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло, и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, все как будто жал его шею... Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?»... Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливанье Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собрался плакать. Но это продолжалось недолго. - Священную древнюю столицу России! - вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов.- Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека... Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». В завершении прений Кутузов сказал: «- Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне государем и отечеством, я - приказываю отступление... Отпустив генералов, Кутузов долго сидел, облокотившись на стол, и думал все о том же страшном вопросе: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?» - Этого, этого я не ждал,- сказал он вошедшему к нему, уже поздно ночью, адъютанту Шнейдеру,- этого я не ждал! Этого я не думал! - Вам надо отдохнуть, ваша светлость,- сказал Шнейдер. - Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки,- не отвечая, прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу,- будут и они, только бы...» «Сознание... того, что Москва будет взята, лежало в русском московском обществе 12-го года. Те, которые стали выезжать из Москвы еще в июле и начале августа, показали, что они ждали этого. Те, которые выезжали с тем, что они могли захватить, оставляя дома и половину имущества, действовали так вследствие того скрытого (latent) патриотизма, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и т. п. неестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты... Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это хуже всего... Граф же Растопчин... не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское... и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока». «Элен, возвратившись вместе с двором из Вильны в Петербург, находилась в затруднительном положении. В Петербурге Элен пользовалась особым покровительством вельможи, занимавшего одну из высших должностей в государстве. В Вильне же она сблизилась с молодым иностранным принцем». Элен решила связать с одним из них свою дальнейшую судьбу. Она приняла католичество, тем самым, как ей казалось, отказавшись от нравственных обязательств перед Пьером. Ей удалось сделать так, что по «Петербургу... распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем», а о том, что «несчастная, интересная Элен находится в недоуменье... за кого из двух ей выйти замуж... В начале августа дело Элен совершенно определилось, и она написала своему мужу (который ее очень любил, как она думала) письмо, в котором извещала его о своем намерении выйти замуж за NN и о том, что она вступила в единую истинную религию и что она просит его исполнить все те необходимые для развода формальности, о которых передаст ему податель сего письма... Это письмо было привезено в дом Пьера в то время, как он находился на Бородинском поле». В конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер шел с толпами солдат. «Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее». В середине ночи трое солдат развели подле него огонь и принялись готовить еду. Узнав, что Пьер - ополченный офицер, потерявший своих, солдаты предложили ему поесть. Пьер чувствовал «необходимость умалить как возможно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат». Он «подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел». Утром вместе с солдатами он пришел в Можайск. На постоялом дворе, где Пьер остановился, не было места, и ему пришлось лечь в свою коляску. «Слава Богу, что этого нет больше,- подумал Пьер, закрываясь с головой. - О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они... они все время, до конца были тверды, спокойны...» - подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты - те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они - эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей. «Солдатом быть, просто солдатом! - думал Пьер, засыпая. - Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека?.. Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам Бога... Простота есть покорность Богу; от него не уйдешь. И они просты. Они не говорят, но делают». Пьер встал и, велев догонять себя, пошел пешком через город... Догнавшую его коляску Пьер отдал знакомому раненому генералу. «30-го числа Пьер вернулся в Москву». Растопчин, к которому он отправился, не заезжая домой, настоятельно советовал уезжать из Москвы. На другой день утром Пьер, поспешно одевшись, вышел из дома через заднее крыло. «С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился». «Ростовы до 1-го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе». Все в доме готовились к отъезду, только Наташа и Петя не помогали родителям. Они смеялись и радовались. «Пете было весело оттого, что, уехав из дома -мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом-мужчиной», что «попал в Москву, где на днях будут драться... Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна... потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтобее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею... Наташе совестно было ничего не делать в доме... но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех сил». 31 августа на улице около дома Ростовых остановились подводы с ранеными. Наташа, видя их бедственное положение, предложила разместить раненых в доме. За обедом Петя рассказывал московские новости. «Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хоть и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение, наверное, о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение». Поздней ночью в дом к Ростовым попал еще один раненый. Это был князь Андрей Болконский. «Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, не мог понять того, что ожидает Москву... Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей все шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи все шли уменьшаясь... С вечера и рано утром 1-го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы». Граф, узнав об этом, хоть и нерешительно, но приказал помочь раненым. Зато графиня была в ужасе. В это время приехал Берг и, рассказывая о событиях на фронте, не приминул упомянуть о своем желании сейчас же приобрести для Веры шифоньерку и туалет. «Граф сморщился» и вместе с Наташей вышел из комнаты. Вскоре Наташа, узнав, что недовольство матери вызвано желанием «отдать все подводы под раненых, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери... - Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже... Маменька, ну что нам-то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе... Маменька!.. Это не может быть!.. Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну. Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж ее теперь не оглядывается на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя. - Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! - сказала она, еще не вдруг сдаваясь... - Яйца... яйца курицу учат... - сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо». С радостными возгласами Наташа выбежала на улицу. «Раненые повыползали из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину... Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше». Подводы Ростовых вместе с ранеными тронулись в путь. Здесь был и умирающий Болконский, но Соня и графиня не сказали об этом Наташе. Около Сухаревой башни Наташа увидела Пьера «в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея». Он не смог объяснить своего странного вида, лишь сказал, что остается в Москве. Пьер встретил Ростовых в тот момент, когда в мужицкой одежде, приобретенной для него Герасимом, он ходил покупать пистолет. Герасим был слугой покойного Баздеева, в доме которого Пьер ночевал и скрывался, покинув свое жилище. «1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу... В десять часов утра 2-го сентября Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище». Французский император ждал депутации. «Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочевший улей... Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французы вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что-то среднее, называемое мародерами... И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство... Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2-го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру. Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных ночей в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль... Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его, с тем чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона». 2 сентября Ростовы и раненые, ехавшие с ними, разместились в селе Большие Мытищи. «Наташа с утра, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо». Ночью, когда все заснули, Наташа пошла в избу, где лежал князь Андрей. «Он был такой же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени. Он улыбнулся и протянул ей руку... Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях... - Простите меня за то, что я сде...лала,- чуть слышно, прерывистым шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрагиваясь губами, целовать руку. - Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде,- сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза. Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более, чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны... С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за ранеными». 3 сентября Пьер проснулся с твердым намерением совершить задуманное. «Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер... вышел на улицу... Он, как что-то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение». На одной из улиц он встретил семью чиновника, окруженную домашними пожитками. Мать семейства бросилась к его ногам с просьбой спасти ее дочь в горевшем доме. Отправившись с дворовой девкой к их дому, Пьер нашел девочку в саду под скамейкой. Когда он возвратился со спасенным ребенком, то «заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого... очень старого человека... старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты». Пока он искал родителей девочки, к этой семье подошли двое французов. Один снял со старика сапоги, другой начал срывать ожерелье с шеи молодой женщины. Пьер бросился на помощь. «Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил и в котором его силы удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы, в то же время из-за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого-то, его били и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье». Пьер был арестован и вместе с другими помещен на гауптвахту. Том четвертый Часть первая «Спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по-старому; и из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ». 27 августа, «во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил пакет от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой, Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа». В дальнейшем несколько дней Кутузов не давал вестей, и об оставлении Москвы государь узнал из донесения Растопчина. «Девять дней после отступления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо». Он сообщил государю о желании солдат сражаться до победы и об опасении, что будет заключен мир с французами. Александр I с выражением твердой решимости в глазах произнес: «- Наполеон или я... Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет...» «Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека... Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите Отечества и потому без отчаяния и мрачных заключений смотрел на то, что совершалось тогда в России... За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж». На балу у губернатора, куда он был приглашен, он познакомился с тетушкой княжны Марьи, Анной Игнатьевной Мальвинцевой. Губернаторша, будучи старинной знакомой графини Ростовой, вызвалась сосватать Ростова к Волконской. Княжна Марья со своим племянником жила в Воронеже. «Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России... все сильнее и сильнее чувствовалось ей». Марья тревожилась о брате. «Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной». Тем временем губернаторша приехала к Мальвинцевой. Она поведала ей свои планы и получила одобрение. Через два дня Ростов посетил дом, где жила Марья. «С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая-то новая сила жизни овладела ею и заставила ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотою выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование - все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица. Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучше, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, чем он сам». После этой встречи Николай часто думал о Марье. «Чудная должно быть девушка! Вот именно, ангел! - говорил он сам с собою.- Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?»... Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно... И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился». «Казавшийся неразрешимым узел, который связывал свободу Ростова, был разрушен... неожиданным... письмом Сони». Она писала, что дает ему полную свободу. Николай не мог знать, что в глубине души Соня не желала отказываться от него, несмотря на просьбы графини. Она как бы делала уступку, надеясь, что Болконский выздоровеет и они с Наташей поженятся. Это означало бы невозможность брака Николая и Марьи как родственников. Находясь в плену, Пьер испытал страшное потрясение: на его глазах был расстрелян человек. «На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто же это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» - на секунду блеснуло в душе Пьера... С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось... Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь - не в его власти». Пьера поместили в барак военнопленных. Он обратил внимание на маленького человека, сидевшего рядом с ним. Это был солдат Апшеронского полка Платон Каратаев, попавший в плен из госпиталя. Пьер, познакомившись поближе с Каратаевым, «чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе... Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого... Вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые... Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет... Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости... Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром и вечером он, ложась, говорил: «Положи, Господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег - свернулся, встал - встряхнулся»... Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати... Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком... Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом... Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда». Жизнь Платона, «как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал». Княжна Марья, узнав от Ростова о тяжелом ранении брата (об этом писала сыну графиня), собралась с племянником ехать к Андрею. Приехав в Троицкое, она почувствовала, «что настроение всех окружающих было так далеко от того, что было в ее душе». Лишь появление Наташи изменило ее состояние. «Но не успела княжна взглянуть на лицо Наташи, как она поняла, что это был ее искренний товарищ по горю, и потому ее друг. Она бросилась ей навстречу и, обняв ее, заплакала на ее плече... На взволнованном лице Наташи, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение - выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выражение жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему не было в душе Наташи». Князь Андрей был при смерти. «В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом - холодном, почти враждебном взгляде - чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он, видимо, с трудом понимал теперь все живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, "такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего». Когда семилетний Николушка увидел отца, то все понял «и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал. С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще более своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним... Последние часы Андрея прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это». Часть вторая «После Бородинского сражения, занятия неприятелем Москвы и сожжения ее, важнейшим эпизодом войны 1812 года историки признают движение русской армии с Рязанской на Калужскую дорогу и к Тарутинскому лагерю - так называемый фланговый марш за Красной Пахрой... Заслуга Кутузова не состояла в каком-нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события. Он один понимал уже тогда значение бездействия французской армии, он один продолжал утверждать, что Бородинское сражение была победа; он один... все силы свои употреблял на то, чтобы удержать русскую армию от бесполезных сражений... В месяц грабежа французского войска в Москве и спокойной стоянки русского войска под Тарутином совершилось изменение в отношении силы обоих войск (духа и численности), вследствие которого преимущество силы оказалось на стороне русских». Было решено дать французам сражение у Тарутина. «Наполеон вступает в Москву после блестящей победы de la Moskowa; сомнения в победе не может быть, так как поле сражения остается за французами. Русские отступают и отдают столицу. Москва, наполненная провиантом, оружием, снарядами и несметными богатствами, - в руках Наполеона. Русское войско, вдвое слабейшее французского, в продолжение месяца не делает ни одной попытки нападения. Положение Наполеона самое блестящее. Для того, чтобы двойными силами навалиться на остатки русской армии и истребить ее, для того, чтобы выговорить выгодный мир или, в случае отказа, сделать угрожающее движение на Петербург, для того, чтобы даже, в случае неудачи, вернуться в Смоленск или в Вильну, или остаться в Москве, - для того, одним словом, чтобы удержать то блестящее положение, в котором находилось в то время французское войско, казалось бы, не нужно особенной гениальности. Для этого нужно было сделать самое простое и легкое: не допустить войска до грабежа, заготовить зимние одежды, которых достало бы в Москве на всю армию, и правильно собрать находившийся в Москве более чем на полгода (по показанию французских историков) провиант всему войску. Наполеон, этот гениальнейший из гениев и имевший власть управлять армиею, как утверждают историки, ничего не сделал этого». Известие о Тарутинском сражении привело французское войско в движение. «Положение всего войска было подобно положению раненого животного, чувствующего свою погибель и не знающего, что оно делает... Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел, добежал до охотника, вернулся назад, опять вперед, опять назад и, наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу. Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения (как диким представлялась фигура, вырезанная на носу корабля, силою, руководящею корабль), Наполеон во все это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит». Кутузов, узнав о выходе французских войск из Москвы, повернулся «к красному углу избы, черневшему от образов. - Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей... - дрожащим голосом сказал он, сложив руки. - Спасена Россия. Благодарю тебя, Господи! - И он заплакал». Наполеон выбрал гибельный для армии путь отступления: путь по разоренной ими же земле, по Смоленской дороге. Часть третья «Одним из самых осязательных и выгодных отступлений от так называемых правил войны есть действие разрозненных людей против людей, жмущихся в кучу. Такого рода действия всегда проявляются в войне, принимающей на родный характер. Действия эти состоят в том, что, вместо того чтобы становиться толпой против толпы, люди расходятся врозь, нападают поодиночке и тотчас же бегут, когда на них нападают большими силами, а потом опять нападают, когда представляется случай. Это делали гверильясы в Испании; это делали горцы на Кавказе; это делали русские в 1812-м году. Войну такого рода называли партизанскою... Партизанская война началась со вступления неприятеля в Смоленск... 24-го августа был учрежден первый партизанский отряд Давыдова, и вслед за его отрядом стали учреждаться другие. Чем дальше подвигалась кампания, тем более увеличивалось число этих отрядов. Партизаны уничтожали Великую армию по частям. Они подбирали те опадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева - французского войска, и иногда трясли это дерево. В октябре, в то время как французы бежали к Смоленску, этих партий различных величин и характеров были сотни... Был дьячок начальником партии, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов ». 21 октября в отряд Денисова прискакал посыльный офицер. «Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким румяным лицом и быстрыми, веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт. - От генерала, - сказал офицер, - извините, что не совсем сухо... Офицер этот был Петя Ростов». Петя горел желанием остаться у Денисова, и тот ему не отказал. Среди людей Денисова выделялся Тихон Щербатый, «один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью... Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки. Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше до смеха, пика и топор, которым он владел, как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колышки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что-нибудь особенно трудное и гадкое - выворотить плечом в грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день по пятьдесят верст, - все указывали, посмеиваясь, на Тихона... Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину». Еще один человек из отряда Денисова вызывал у Пети восхищение - Дол охов. «Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами». Петя решил: «Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу». Разведка оказалась удачной, и Петя, в приподнятом настроении вернувшись в лагерь, где шла подготовка к захвату французов с русскими пленными и транспортом, ощутил себя «в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность». Он сел на фуру и попросил казака наточить ему саблю. «Петя стал закрывать глаза и покачиваться. Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то. - Ожиг, жиг, ожиг, жиг... - свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы - но лучше и чище, чем скрипки и трубы,- каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в блестящее и победное. «Ах, да, ведь это я во сне, - качнувшись вперед, сказал себе Петя. - Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..» Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева... Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться». Во время атаки Петя с криком «ура!» ворвался в ворота дома, где были французы. «Французы в колеблющемся густом дыме одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свете костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю. Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову... - Убит?! - вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети... И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него. В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов». «В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину - он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен... Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму. Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления». Последний раз Пьер видел Каратаева на одном из привалов, когда тот сидел прислонившись к березе. «Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что-то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел. Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что-то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору. Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел...» На очередном привале Пьер заснул. «Опять события действительности соединились с сновидениями, и опять кто-то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли...» «Жизнь есть все. Жизнь есть Бог. Все перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий». «Каратаев!» - вспомнилось Пьеру». Именно в этот день отряд Денисова освободил пленных. «С 28-го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и нажаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился... Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели... Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась, во-первых, сама собою, так как французы бежали, и потому следовало только не останавливать это движение. Во-вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и, в-третьих, тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов». Часть четвертая Когда умирает любимый человек, «кроме ужаса, ощущаемого перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая... иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит... После смерти князя Андрея Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни... Княжна Марья, по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели... Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее... В конце декабря, в черном шерстяном платье, с небрежно связанной пучком косой, худая и бледная, Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери... Быстро и неосторожно, с испуганным... выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша. - Пожалуйте к папаше, скорее, - сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. - Несчастье, о Петре Ильиче... письмо, - всхлипнув, проговорила она... Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе... Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню... Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни - старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни... Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей... «Похожа она на него? - думала Наташа. - Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная». - Маша, - сказала она, робко притянув к себе ее руку. - Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями. И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи. С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами... В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами». «Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов... Вся деятельность Кутузова... была направлена только к тому, чтобы... не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск... Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что францу зы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года похода... В 12-м и 13-м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им... Для русских историков - странно и страшно сказать - Наполеон - это ничтожнейшее орудие истории - никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, - Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вйльны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, - Кутузов представляется им чем-то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно... Но каким образом тогда этот старый человек, один, в противность мнения всех, мог угадать, так верно угадал тогда значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему? Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его... Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история». Если Кутузов старался избегать столкновений с французами, то генералы, особенно не русские, желали отличиться, и потому стремились давать сражения и побеждать. Так было и под Красным, где три дня «продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии». Под Красным «взяли двадцать шесть тысяч пленных, сотни пушек». После сражения Кутузов «выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира... Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза... Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них. - Благодарю всех! - сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. - Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава навеки! - Он помолчал, оглядываясь... - А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они - видите, до чего они дошли, - сказал он, указывая на пленных. - Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Теперь и они люди. Так, ребята? Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз... Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты... они должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище. Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска - по силе духа и тела». В Вильно произошла встреча Кутузова и Александра I. Речь шла о дальнейшем продвижении русских войск на запад, в Европу, чему Кутузов был ярый противник. «Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов, очевидно, не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании. Когда... государь сказал собравшимся у него офицерам: «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу», - все уже тогда поняли, что война не кончена... Война 1812-го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое - европейское. За движением народов с запада на восток должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями. Александр Первый для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России. Кутузов не понимал того, что значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер». «Пьер, как это большею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились... В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. И в тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Все это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее, поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое-нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать все то странное и новое, что он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел... Радостное чувство свободы - той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления... Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру... Это искание цели было только искание Бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством то, что ему давно уж говорила нянюшка: что Бог вот он, тут, везде... Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос - зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть Бог, тот Бог, без воли которого не спадет волос с головы человека... Прежде Пьер казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям - вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии». «Трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою... Москва в октябре месяце... была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого... В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле». От Друбецких он узнал, что в Москве сейчас живет княжна Марья, и он сразу же поехал к ней. При разговоре с княжной присутствовала женщина в черном, которую Пьер принял было за компаньонку. «Пьер взглянул... на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что-то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз... В это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, - улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа,и он любил ее... Смущение Пьера... почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя... Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их... Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину... то наслаждение, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью вбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях муж чины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Онана лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера». Вечером, после визита Пьера, «княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер... - Знаешь, Мари, - вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. - Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? - морально из бани... Пьер долго не мог заснуть в этот день... «Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье, - надо сделать все для того, чтобы быть с ней мужем и женой», - сказал он себе». После этой встречи Пьер стал каждый день бывать у княжны Марьи. Однажды он признался ей в своей любви к Наташе. «- Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизни». Княжна посоветовала Пьеру написать письмо родителям Наташи, а ему самому уехать в Петербург. Со своей стороны она обещала поговорить с Наташей. «Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему... С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно-насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани... с этой минуты что-то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи. Все: лицо, походка, взгляд, голос - все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой - сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения... Когда, после... объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге... Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но... она вспомнила о брате, о его любви. «Но что же делать! она не может иначе», - подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер». Эпилог Часть первая «Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега... Основной, существенный смысл европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад». «Свадьба Наташи, вышедшей в 13-м году за Безухова, было последнее радостное событие в старой семье Ростовых. В тот же год граф Илья Андреевич умер и, как это всегда бывает, со смертью его распалась старая семья... Николай был с русскими войсками в Париже, когда к нему пришло известие о смерти отца. Он тотчас же подал в отставку и, не дожидаясь ее, взял отпуск и приехал в Москву. Положение денежных дел через месяц после смерти графа совершенно обозначилось, удивив всех громадностию суммы разных мелких долгов, существования которых никто и не подозревал. Долгов было вдвое больше, чем имения. Родные и друзья советовали Николаю отказаться от наследства. Но Николай в отказе от наследства видел выражение укора священной для него памяти отца и потому не хотел слышать об отказе и принял наследство с обязательством уплаты долгов... Ни один из предполагаемых Николаем оборотов не удался; имение с молотка было продано за полцены, а половина долгов осталась все-таки не уплаченною. Николай взял предложенные ему зятем Безуховым тридцать тысяч для уплаты той части долгов, которые он признавал за денежные настоящие долги. А чтобы за оставшиеся долги не быть посаженным в яму, чем ему угрожали кредиторы, он снова поступил на службу... Наташа и Пьер жили в то время в Петербурге, не имея ясного понятия о положении Николая. Николай, заняв у зятя деньги, старался скрыть от него свое бедственное положение. Положение Николая было особенно дурно потому, что свои ми тысячью двумястами рублями жалованья он не только должен был содержать себя, Соню и мать, но он должен был содержать мать так, чтобы она не замечала, что они бедны... Выхода из этого положения ему не представлялось никакого. Мысль о женитьбе на богатой наследнице, которую ему предлагали его родственницы, была ему противна». В начале зимы, приехав в Москву, княжна Марья посетила Ростовых. Холодный прием со стороны Николая очень огорчил ее. Ответный визит Ростов нанес только по требованию матери. Во время беседы Марье открылась тайна отчуждения Николая. «Так вот отчего! Вот отчего! - говорил внутренний голос в душе Марьи.- Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, самоотверженную душу,- говорила она себе.- Да, он теперь беден, а я богата... Да, только от этого... Да, если б этого не было...» - У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря... Извините меня, прощайте.- Она вдруг заплакала и пошла из комнаты. - Княжна! постойте, ради Бога,- вскрикнул он, стараясь остановить ее.- Княжна! Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным. Осенью 1814-го года Николай женился на княжне Марье и с женой, матерью и Соней переехал на житье в Лысые Горы. В три года он, не продавая именья жены, уплатил оставшиеся долги и, получив небольшое наследство после умершей кузины, заплатил и долг Пьеру. Еще через три года, к Г820 году, Николай так устроил свои денежные дела, что прикупил небольшое именье подле Лысых Гор и вел переговоры о выкупе отцовского Отрадного, что составило любимую его мечту... Когда Николай взялся за хозяйство и стал вникать в различные его части, мужик особенно привлек к себе внимание; мужик представлялся ему не только орудием, но и целью и судьею... И только тогда, когда понял вкусы и стремления мужика, научился говорить его речью и понимать тайный смысл его речи, когда почувствовал себя сроднившимся с ним, только тогда стал он смело управлять им, то есть исполнять по отношению к мужикам ту самую должность, исполнение которой от него требовалось... Соня со времени женитьбы Николая жила в его доме. Еще перед своей женитьбой Николай, обвиняя себя и хваля ее, рассказал своей невесте все, что было между ним и Соней... Графиня Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней... Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости. - Знаешь что,- сказала Наташа,- вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне. - Что? - с удивлением спросила графиня Марья. - «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она - неимущий... Она пустоцвет, знаешь, как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы. И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, - глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета... Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому... Николай жил с своей женой так хорошо, что даже Соня и старая графиня, желавшие из ревности несогласия между ними, не могли найти предлога для упрека». «Наташа вышла замуж ранней весной 1813 года, и у ней в 1820 году было уже три дочери и один сын, которого она страстно желала и теперь сама кормила. Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу. Черты лица ее определились и имели выражение спокойной мягкости и ясности. В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка... Наташа не любила общества вообще, но она тем более дорожила обществом родных - графини Марьи, брата, матери и Сони. Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше. Наташа до такой степени опустилась, что ее костюмы, прическа, ее невпопад сказанные слова, ее ревность... были обычным предметом шуток ее близких. Общее мнение было то, что Пьер был под башмаком своей жены, и действительно это было так. С самых первых дней их супружества Наташа заявила свои требования. Пьер удивился очень этому совершенно новому для него воззрению жены, состоящему в том, что каждая минута его жизни принадлежит ей и семье; Пьер удивился требованиям своей жены, но был польщен ими и подчинился им... Взамен этого Пьер имел полное право у себя в доме располагать не только самим собой, как он хотел, но и всей семьею... Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, то есть желаниями Пьера, которые Наташа старалась угадывать. Образ, место жизни, знакомства, связи, занятия Наташи, воспитание детей - не только все делалось по выраженной воле Пьера, но Наташа стремилась угадать то, что могло вытекать из высказанных в разговорах мыслей Пьера... После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание того, что он не дурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене... В 1820 году с начала осени Наташа с мужем и детьми гостила у брата. На некоторое время Пьер уезжал по делам в Петербург, и, когда он вернулся, все встретили его с нескрываемой радостью. «Николенька, который был теперь пятнадцатилетний худой, с вьющимися русыми волосами и прекрасными глазами, болезненный, умный мальчик, радовался потому, что дядя Пьер, как он называл его, был предметом его восхищения и страстной любви... Он не хотел быть ни гусаром, ни георгиевским кавалером, как дядя Николай, он хотел быть ученым, умным и добрым, как Пьер. В присутствии Пьера на его лице было всегда радостное сияние, и он краснел и задыхался, когда Пьер обращался к нему. Он не проранивал ни одного слова из того, что говорил Пьер, и потом с Десалем и сам с собою вспоминал и соображал значение каждого слова Пьера. Прошедшая жизнь Пьера, его несчастия до 12-го года (о которых он из слышанных слов составил себе смутное поэтическое представление), его приключения в Москве, плен, Платон Каратаев (о котором он слыхал от Пьера), его любовь к Наташе (которую тоже особенною любовью любил мальчик) и, главное, его дружба к отцу, которого не помнил Николенька, - все это делало для него из Пьера героя и святыню». Пьеру страстно хотелось поведать о том, зачем он ездил в Петербург. Уединившись с мужчинами в кабинете (туда же проник не замеченный дядей Николенька Болконский), он высказал «свою задушевную мысль». «- Все гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения,- мучат народ, просвещение душат. Что молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так идти... Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна; когда все ждут неминуемого переворота, - надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе... Независимых, свободных людей, как вы и я, совсем не остается. Я говорю: расширьте круг общества; mot d'ordre [лозунг (франц.)] пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность... Общество может быть не тайное, ежели правительство его допустит. Оно не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы завтра Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей и чтобы Аракчеев не послал меня в военное поселение, - мы только для этого беремся рука с рукой, с одной целью общего блага и общей безопасности... Наташа, вошедшая в середине разговора в комнату, радостно смотрела на мужа. Она не радовалась тому, что он говорил... Но она радовалась, глядя на его оживленную, восторженную фигуру. Еще более радостно-восторженно смотрел на Пьера забытый всеми мальчик с тонкой шеей, выходившей из отложных воротничков. Всякое слово Пьера жгло его сердце, и он нервным движением пальцев ломал - сам не замечая этого - попадавшиеся ему в руки сургучи и перья на столе дяди... Николай чувствовал себя поставленным в тупик... - Я вот что тебе скажу,- проговорил он, вставая и нервным движением уставляя в угол трубку и, наконец, бросив ее.- Доказать я тебе не могу. Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на это я тебе скажу: что ты мой лучший друг, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить - ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди как хочешь... Когда все поднялись к ужину, Николенька Болконский подошел к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами. - Дядя Пьер... вы... нет... Ежели бы папа был жив... он бы был согласен с вами?- спросил он. Пьер вдруг понял, какая особенная, независимая, сложная работа чувства и мысли должна была происходить в этом мальчике во время его разговора и, вспомнив все, что он говорил, ему стало досадно, что мальчик слышал его. Однако надо было ответить ему. - Я думаю, что да, - сказал он неохотно и вышел из кабинета... Когда после ужина Николай... пришел в халате в спальню, он застал жену еще за письменным столом: она что-то писала». Марья вела дневник. «В дневнике записывалось все то из детской жизни, что для матери казалось замечательным, выражая характеры детей или наводя на общие мысли о приемах воспитания... Николай оставил книжечку и посмотрел на жену. Лучистые глаза вопросительно (одобрял или не одобрял он дневник) смотрели на него. Не могло быть сомнения не только в одобрении, но в восхищении Николая своей женой... Он гордился тем, что она так умна и хороша, сознавая свое ничтожество перед нею в мире духовном, и тем более радовался тому, что она с своей душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого... Душа графини Марьи всегда стремилась к бесконечному, вечному и совершенному и потому никогда не могла быть покойна. На лице ее выступило строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом. Николай посмотрел на нее. «Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо»,- подумал он, и став перед образом, он стал читать вечерние молитвы». Оставшись вдвоем, Пьер заговорил с Наташей о своих петербургских впечатлениях. «- Мне удалось всех соединить, и потом моя мысль так проста и ясна. Ведь я не говорю, что мы должны противудействойать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться. А я говорю: возьмемтесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя - деятельная добродетель». Наташа находилась в смущении. «Неужели такой важный и нужный человек для общества - вместе с тем мой муж? Отчего это так случилось?»... - Ты знаешь, о чем я думаю? - сказала она, - о Платоне Каратаеве. Как он? Одобрил бы тебя теперь?.. - Нет, не одобрил бы, - сказал Пьер, подумав. - Что он одобрил бы, это нашу семейную жизнь. Он желал видеть во всем благообразие, счастье, спокойствие, и я с гордостью показал бы ему нас... В это же время внизу, в отделении Николень-ки Болконского, в его спальне, как всегда, горела лампадка... Николенька, только что проснувшись, в холодном поту, с широко раскрытыми глазами, сидел на своей постели и смотрел перед собой. Страшный сон разбудил его. Он видел во сне себя и Пьера в касках... Они с дядей Пьером шли впереди огромного войска... Они - он и Пьер - неслись легко и радостно ближе и ближе к цели... И дядя Николай Ильич остановился перед ними в грозной и строгой позе... Николенька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было. Пьер был отец - князь Андрей, и отец не имел образа и формы, но он был, и, видя его, Николенька почувствовал слабость любви: он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его... «Отец, - думал он. - Отец... был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. Чтобы он ни говорил - я сделаю это... Все узнают, все полюбят меня, все восхитятся мною». Часть вторая «Предмет истории есть жизнь народов и человечества. Непосредственно уловить и обнять словом - описать жизнь не только человечества, но и одного народа, представляется невозможным... Если цель истории есть описание движения человечества и народов, то первый вопрос, без ответа на который все остальное непонятно,- следующий: какая сила движет народами?.. Если сила, двигающая народами, лежит не в исторических лицах, а в самих народах, то в чем же состоит значение этих исторических лиц? Исторические лица... выражают собою волю масс; деятельность исторических лиц служит представительницею деятельности масс... Какая причина исторических событий? - Власть. Что есть власть? - Власть есть совокупность воль, перенесенных на одно лицо. При каких условиях переносятся воли масс на одно лицо? - При условиях выражения лицом воли всех людей. То есть власть есть власть. То есть власть есть слово, значение которого нам непонятно... Не допуская божественного участия в делах человечества, мы не можем принимать власть за причину событий... Только выражение воли божества, не зависящее от времени, может относиться к целому ряду событий, имеющему совершиться через несколько лет или столетий, и только божество, ничем не вызванное, по одной своей воле может определить направление движения человечества; человек же действует во времени и сам участвует в событии... Мы можем прямо и положительно ответить на два существенных вопроса истории: 1) Что есть власть? 2) Какая сила производит движение народов? 1) Власть есть такое отношение известного лица к другим лицам, в котором лицо это тем менее принимает участие в действии, чем более оно выражает мнения, предположения и оправдания совершающегося совокупного действия. 2) Движения народов производят не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимающих участие в событии и соединяющихся всегда так, что те, которые принимают наибольшее прямое участие в событии, принимают на себя наименьшую ответственность; и наоборот...»


Добавил: Lessia
[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

Смотрите также по произведению "Война и мир":


Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!


Источник: http://www.litra.ru/shortwork/get/swid/00631571224605196655/page/4


Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Н. В. Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки. Текст Водный магнитный фильтр

Он взяла его лицо в свои руки

Витовт Витольдович Вишневецкий - Такого в жизни

Он взяла его лицо в свои руки

Н.В. Гоголь. Бисаврюк, или вечер накануне Ивана

Он взяла его лицо в свои руки

Краткое содержание Война и мир Толстой Л.Н. 4/4

Он взяла его лицо в свои руки

Абердин Александр. После смерти

Он взяла его лицо в свои руки

Книга: Мошенничество в России

Он взяла его лицо в свои руки

Praktikum_up2zsv2013

Он взяла его лицо в свои руки

Вездеходы на шинах низкого давления Ассоциация Арктиктранс

Он взяла его лицо в свои руки

Горшки для цветов Кашпо Удобрения Балконные ящики Подставки

Он взяла его лицо в свои руки

Домашний hand-made - Идеи для творчества, дома и

Он взяла его лицо в свои руки

Заказать дизайн интерьера ресторана: стоимость дизайн проекта

Он взяла его лицо в свои руки

Игрушка за рисунок Конкурс детских рисунков